А теперь настала пора второго перевода. Кто откроет — приятного чтения!

Австрийский писатель, чьи рассказы и романы спустя десятилетия вновь набирают популярность, с помощью истории показывает нам, что лучшая жизнь — возможна. Об этом в первой из новой серии статей пишет Александр Ли.

Александр Ли | Опубликовано в History Today Volume 66 Issue 7 July 2016



СпойлерВпервые пьеса Стефана Цвейга «Иеремия» была поставлена на сцене в городском театре Цюриха, 27 февраля 1917 года. Ветхозаветного пророка вернули к жизни, чтобы он донес свое пророчество о падении Иерусалима. Иеремия с гневом осудил народ иудейский за то, что они отреклись от веры своих отцов, и предупредил — близка их кара. Слова его не были услышаны. По увещеванию священников пророка избили, а затем заключили в колодки. Когда разразилась война с Вавилоном, кто-то даже побуждал короля Cедекию скорее покончить с Иеремией. Но в тот миг как Иеремию сбросили в колодец, жители осознали горькую истину его предостережений. После долгой осады Иерусалим пал в руки вавилонян, его Храм был разрушен, а его жители в бегстве покинули город. Все, что оставалось Иеремии, уже освобожденному из колодца хушитом — оплакивать судьбу города. В заключительной сцене он смотрит на прошлое Иерусалима как на зеркальное отражение его настоящего, в надежде, что это поможет укрепить веру изгнанников.

Написанная в самом разгаре Первой мировой войны, «Иеремия» стала попыткой Цвейга выразить свое внутреннее чувство тревоги. Когда писатель получил работу в Австрийском министерстве обороны, он пришел в ужас не только из-за бесчисленных смертей, но и из-за масштаба разрушения европейской культуры. Сильнее всего его волновало молчание людей, жаждущих мира. Цвейг чувствовал, что не должен молчать, а должен предупредить о том, что уготовано впереди. Не зная, как «простыми словами излить свои переживания, [он] пошел по единственному оставшемуся для него пути — <…> исторической аллегории». Обратившись к Танаху, «основному источнику» его еврейской веры, он нашел книгу пророка Иеремии — «наиглавнейшего из неприятелей войны» — идеальной темой для пьесы.

«Иеремия» воплощает в себе взгляды Цвейга на историю. И хотя сейчас он больше известен за глубокий психологизм в своих рассказах и романах, писатель обращался к прошлому как к средству выражения своих надежд на культурное развитие и страхов упадка общества. Обреченный наблюдать за уничтожением всего того, что было ему дорого, и блуждать по свету, словно изгнанник, он начал видеть себя Иеремией своего времени: устремив взгляд вперед, оглядываясь назад, оплакивая и предостерегая.

Мировоззрение Цвейга сформировалось под влиянием кардинальных перемен в немецкой историографии, которые происходили во времена его молодости. На протяжении большей части XIX века в истории преобладал эмпиризм Леопольда фон Ранке и Теодора Моммзена. Отринув идеализм Гегеля, они утверждали, что задача истории — воссоздать прошлое wie es eigentlich gewesen («таким, каким оно было»). И хотя эти убеждения впоследствии еще долго оказывали влияние на историографию, их доминирующее положение за десятилетия до рождения Цвейга было подорвано политическими и общественными потрясениями.

В то время, как Пруссия начала объединение Германии, а Австро-Венгрия предоставила своим территориям большую автономию, возникло два раздельных взгляда на историю. Первый, у истоков которого стояли француз Ипполит Тэн и австриец Генрих Фридъюнг, воплотил в себе охвативший континент «либеральный» и националистический пыл. С учетом идей социологического позитивизма Огюста Конте, в основе этого взгляда лежало мнение, что культура определялась в большей степенью расой, средой обитания и историческим моментом. Сторонники этого взгляда надеялись, что изучая историю в столь «научных» терминах, ее можно будет использовать для укрепления национальной идентичности и, как результат, ускорить развитие страны. Другая же точка зрения, предложенная Якобом Буркхардтом и Фридрихом Ницше, была кардинально другой. Отрицая учение позитивизма, этот взгляд зижделся на более индивидуалистском понимании жизни. Ницше полагал, что человек не определялся своим окружением. Более того, объективно человека определить в принципе нельзя. Природа человека по своей сути неискоренимо субъективна. Любая попытка сковать человеческий опыт смирительной рубашкой национализма идет вразрез с самим человеческим естеством. Если у истории и была задача, то не записывать прошлое, а противостоять волне национализма, идеализировать дух «единой Европы» и показать духовные высоты, на которые могла взойти личность.

Распалить душу
Цвейг провел свое детство и юность в Вене на рубеже веков, и уже тогда считал себя космополитом-модернистом. Очарованный поэзией Эмиля Верхарна и Райнера Марии Рильке, он разделял их предпочтение сказочного мира совершенства и воображения суровым реалиям индустриальной эпохи. И как его друг Гуго фон Гофмансталь, Цвейг демонстрировал глубокую веру в творческие способности человека и верил, что функцией литературы было не обращать «дух» в камень слов, но распалить саму душу. Это же касалось истории. В докторской диссертации 1904 года по философии Тэна Цвейг ставит под сомнение французский позитивизм. Он просто не мог вообразить, чтобы человеческий разум определялся только расой, средой обитания и историческим моментом. Ему казалось абсурдным, что история руководствуется только этим. Напротив, как и Ницше, он видел в истории ключ к выражению настоящего духа индивидуальности, которым он больше всего восхищался.

Наблюдая за тем, как войны разрывают на части его любимую Европу, он осознал, насколько она ему дорога. Позже, в предисловии к «Иеремии», Цвейг вспоминал, что именно тогда, «посреди жестокой битвы» он осознал не только то, насколько хрупким является будущее его культурных идеалов, но и то, что прошлое может явить опасности войны и национализма настоящему. В надежде найти ключ к будущему в судьбе Иерусалима, он в первый раз «сотворил настоящее из прошлого и перенес настоящее в прошлое». Однако всерьез на исторические темы Цвейг начал писать только после войны. В свое время встревоженный насилием на почве национализма, разразившимся после падения Империи Габсбургов, он был очень обеспокоен, когда нацизм поднял свою уродливую голову в Австрии. Противопоставив себя «фелькише» трудам Отто Брюннера и ему подобных, он написал не только свои мемуары – «Вчерашний мир: воспоминания европейца» (опубликовано посмертно) – но также и серию биографий, включая «Борьба с безумием: Гельдерлин, Клейст, Ницше» (1925), «Мария-Антуанетта: портрет ординарного характера» (1932) и «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского» (1934). Жизнеописания личностей, олицетворяющих интеллектуальное вольнодумие, дерзкое воображение и «европейскость», которые, как ему казалось, находились под угрозой, были и беззастенчивой попыткой показать, что можно жить по-другому, и призывом к действию.

Спойлер

Надежда против надежды
Его, как и Иеремию, никто не желал слушать. После убийства канцлера Энгельберта Дольфуса 25 июля 1934 года, судьба Австрии была предрешена. Цвейг бежал: сперва в Англию, затем в Америку, и, наконец, обосновался в Бразилии. Некоторое время он продолжал цепляться за надежду, что история еще может обернуться вспять или хотя бы двигаться в будущее за пределами Европы. Он писал пылкие и эмоциональные работы о борьбе религиозной терпимости Себастьяна Кастеллио с кальвинистским авторитарным протестантизмом (1936), о Фердинанде Магеллане (1938) и Америго Веспуччи (1942). Но вместе с тем, как в начале Второй мировой войны нацисты одерживали триумф за триумфом, менялось и отношения Цвейга к истории.

Примером этого изменения является таинственный доктор Б. из «Шахматной новеллы» (1941). В плену у нацистов доктор Б. коротает время, без конца переигрывая величайшие шахматные партии. Запомнив каждый ход из книги-самоучителя, он начинает играть с самим собой, и его сознание разделяется на две разные личности, из-за чего у узника случается нервный срыв. После того, как его выходили, он бежит. Во время морского путешествия через Атлантику доктор Б. встречается с группой любителей шахмат, и оказывается втянут в игру c действующим чемпионом мира. Первая партия проходит быстро, и доктор Б. одерживает блестящую победу. Но во второй партии, более медленной по темпу, ему приходится тщательно продумывать ход своих действий, и, вспоминая великие игры прошлого, но начинает перебирать все приходящие ему на ум ходы. Неспособный освободиться от прошлого и создаваемых им возможностей, доктор проигрывает и снова погружается в безумие.

Таким же образом история терзала Цвейга. И хотя, казалось, в ней все еще можно было найти надежду на другую, лучшую жизнь, он становился беспомощным, потерянным и подавленным, лишь стоило ему поглубже поразмышлять над ней. Оглядываясь в прошлое, он видел множество возможностей, но от вида ужасов настоящего сама нереализуемость этих возможностей становилась пыткой. Цвейг продолжал писать свои мемуары даже в самые мрачные дни Войны, пока он окончательно не утратил веру. Не в состоянии больше вынести пропасть между прошлым и настоящим, Цвейг с женой покончили жизнь самоубийством 22 февраля 1942 года.

К сожалению, есть немало критиков Цвейга, которые считают: то, как писатель умер — это предостережение не следовать его взглядам на историю, однако верно совсем обратное. Войны и национализм вновь отравляют нашу жизнь, и именно в этот трудный час нам нужен такой же современный Иеремия, который укажет нам на то, что мы можем потерять, и напомнит нам, что возможна лучшая жизнь.

2 комментария

avatar
keyboard_arrow_up
keyboard_arrow_down
  • mageytash
  • Кайзер-Брони Фандома
Извините, что две статьи сразу :D
avatar
keyboard_arrow_up
keyboard_arrow_down
  • mageytash
  • Кайзер-Брони Фандома
Блэд, никто плюсы не ставит.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.